Геннадий Аксенов - Бажоный [Повесть]

— Что с тобой, Матрена Панкратьевна? Ты и на лице-то сменилась, — всполошились доярки. — Посиди, мы мигом за медсестрой сбегаем…

— Не надо, — остановила она подруг. — Не впервой, пройдет. Васильку только не говорите — напугается парень.

Василек и без доярок замечал — недомогает мать. Вот опять, не допив чашку чая, до которого была большая любительница, забралась на печь и прилегла грудью, на горячие кирпичины.

— Мам, а мамка! Откажись от доярки-то, — упрашивал он, — на разных работах все же полегче. А я седьмой класс закончу — работать буду: лето — в пастухах, зиму — на лесопункте. Там сейчас рубщикам не только валенки, рукавицы, телогрейки и шапки, еще и каски на головы выдают. Мам, проживем! Ведь я мужик.

— Горюшко ты мое сердечное! Мужичок ты мой! — улыбалась Матрена Панкратьевна. А глаза у самой были грустные-грустные.

— Не тревожься за меня. Я еще крепкая, еще поработаю. Это на собрании я поволновалась.

Еще весной, перед севом, она, как член правления, выступала против того, чтобы отдавать хорошие поля под кукурузу. Предлагала сначала испытать ее на небольшом участке и, если будет хорошо расти, в следующее лето посадить уже больше.

Ее поддержали многие пожилые члены правления. Однако председатель со счетоводом да кладовщиком обрушились на них.

— Неправильно ваше понятие о кукурузе, Матрена Панкратьевна, — заявил председатель. — У нас каждый год не хватает кормов скоту. А кукуруза — это и зерно, и мощная зеленая масса. Мы за зиму целое болото на торфо-перегнойные горшочки переработали, не одну тысячу их заготовили и будем садить кукурузу на поля квадратно-гнездовым способом. В результате кормов для скота заготовим в этом году с избытком. И от кукурузной каши никто не откажется. Решение не нами принято — сверху, а там лучше нас знают, что делают. Хрущев этой проблемой занимается.

Председателя поддержали молодые колхозники.

— Да если потребуется, мы не одно болото на горшочки переработаем. Чего-чего, а болот у нас хватит, — выкрикнул кто-то с места.

— Негоже нам отставать от других колхозов, негоже, — сердито глянул из-под очков на Матрену Панкратьевну и счетовод Лупандин.

«Теперь у него и три рубля на чай да сахар не выпросишь, — подумала она. — Скажет, нет в кассе денег — и баста!». Конечно, лучшая доярка понимала, что скот надо кормить не хвоей, а сеном, силосом, корнеплодами, жмыхами, отрубями. Тогда будет и молоко, и мясо, и масло, да и дояркам станет легче и веселей работать. Но уж очень она сомневалась, что будет у них на севере расти кукуруза. «Осень покажет…» — решила она.

И осень показала. Как ни бились люди с кукурузой, как ни ухаживали за ней: за лето несколько раз пололи, освобождая от сорняков, пожарные помпы на поля вывезли — воду из реки качать для полива, но выросли лишь редкие карликовые стебельки с полузасохшей желтой листвой. Остался колхоз и без кормов и без ржи, ячменя и овса: все поля были засажены кукурузой. Стало ясно, что колхозникам на трудодни хлеба не будет и кормов для скота на зиму не хватит. К тому же из-за горшочков торфо-перегнойных испортили ближнее болото: не стало на нем расти ни морошки, ни клюквы, ни черники с голубикой. Осталась деревня на зиму без ягод. Далеко-то ходить за ними времени не было.

Вспомнили тогда сельчане, что говорила Матрена Панкратьевна. А сама-то она до этого уже не дожила.

Несчастье случилось в летний день. Василек ушел на пастбище со стадом. А Матрена Панкратьевна, управившись на ферме, с трудом вернулась домой. Сердце у нее замирало целую неделю подряд, но идти к медсестре не хотелось. Чем поможет она, молоденькая девчонка! Другое дело фельдшер Нина Сидоровна Шпицберг — опытный медик. Но она живет теперь в другой деревне: переехала по семейным обстоятельствам. Вот приедет к ним — Матрена Панкратьевна сходит к ней на прием, а пока лишь чаек и печка ее выручают: выпьет чашечки две чайку да полежит на печке — глядишь, и полегчает. Выплеснув из ведерка остатки в рукомойник, Матрена Панкратьевна пошла к колодцу: самоварчик она всегда ставила со свежей колодезной водичкой. Заскрипел колодезный журавль, деревянная бадейка полезла вниз. Чтобы она зачерпнулась полной, Матрена Панкратьевна с силой надавила на нее шестом, и тут острая кинжальная боль пронизала ее сердце.

Ослабев, руки разжались, и бадейка под действием груза на другом конце ворота с грохотом вылетела из колодца, расплескав воду вокруг сруба. Матрена Панкратьевна упала на мокрую землю.

Проходивший по улице моторист Петраш подбежал к доярке, поднял ее на руки и занес в избу.

— Вот и все, отмучалась Панкратьевна, — едва слышно произнесла она.

— Что ты, Матрена Панкратьевна? Счас за Жанной Айвазовной сбегаю. Счас! — заторопился мужик.

И вскоре появился с медсестрой. Та накапала сердечных капель, послушала трубочкой сердце, измерила давление и ввела шприцем в руку лекарство. Затем, подойдя к сидевшему на лавке Петрашу, сказала ему:

— Мне ее не спасти. Пусть бегут за сыном, может, успеет живую застать…

Васютка стремглав прибежал в деревню. Не замечая толпившихся около дома соседей, взлетел на крыльцо и очутился в избе. Мать лежала на большой деревянной кровати, накрытая лоскутным одеялом, и рядом с этой тряпичной пестротой ее заострившееся лицо с как бы застывшей на щеке слезой казалось особенно бледным и неподвижным.

— Ты что, мам? Мама! — припал он к ней, еще не веря в то, что навсегда потерял самого дорогого человека.

Его с трудом оторвали от матери. Вокруг нее засуетились деревенские старушки: по обычаю надо было мыть усопшую.

Похороны организовали на третий день. Лучшую доярку хоронили всей деревней. Односельчане жалели Матрену Панкратьевну, хорошего работника и человека. Немного она и пережила мужа и дочерей, в сорок три года ушла из жизни. Ушла тихо, никого не намучив и не обременив. Вот только сына не дорастила, оставила еще неоперившимся: всего четырнадцатый год разменял. Как он будет жить теперь, оставшись один-одинешенек?

Старухи на все лады судачили:

— Все беды на эту семью оттого, что дом у них построен без мужика.

— Да и место неудачно под дом выбрано: на каменке бывшей бани. Вот горечи и идут к жильцам.

А сторожиха Анисья утверждала:

— От собаки они помирают все. Не собака, а черная смерть в их доме живет.

Разговоры разговорами, а как дальше жить Василию Аншукову, решало колхозное правление. Всех тревожила горькая судьба паренька, но никто не решался взять его в свою семью: слишком сильны еще предрассудки в деревне.

«Мальчишка-то хороший, да должно быть лядной, иначе не свалилось бы на него столько бед», — рассуждали сельчане. А вдруг да вместе с ним и в их семью придет несчастье…

— Ну что ж, в таком случае придется отправлять Василька в детдом, — подвел итог председатель.

Так бы и решили, если бы не подсказка Егора Ефремовича:

— У Василька есть тетка в Туле, — сообщил он. — Может, ее совета спросить? Вдруг приедет и решит судьбу племянника. Родные есть родные. А детдом от него не уйдет.

Все согласились с ним. И в тот же день отправили подробную телеграмму в Тулу с оплаченным ответом.

Ответ пришел быстро: «Приеду сама, ждите».

В тайге

Часть вторая

Василек в школу не пошел. Старшеклассники занимались в соседнем селе и жили там всю неделю, выбираясь домой лишь на воскресенье. А на что там было жить Васильку? Денег у него не было. А дома имелись молоко и картошка, лук и капуста, грибы. Удочкой он вылавливал ельцов и варил из них уху. Утром он растапливал печь и в устье ставил картошку в чугунке, как это делала мать. За этим занятием и застал его председатель колхоза.

— Здравствуй, дядя Алексей! — приветствовал его Василек. — Садись, гостем будешь.

— Сидеть мне некогда, — отказался от приглашения председатель. — А зашел я к тебе по делу. Пока ты тетку ждешь, может, сходишь в чум, поможешь пастухам-оленеводам? Дело несложное: за стадом ходить да время от времени вверх стрелять — волков отпугивать. Спасу от них нет — режут у колхоза оленей.

— Схожу! — обрадовался Василек. — Все лучше, чем одному дома сидеть.

— Трудодень за сутки будешь получать, — сообщил председатель. — Хлеба, сахару и чаю в магазине дадут в долг — счетовод оплатит. Мяса и рыбы в чуме — ешь, сколько хочешь. — И наказал: «Ружье и патроны не забудь — возьми, а собаку с собой не бери, посади на привязь, чтоб на могиле матери не безобразничала. Соседка покормит ее до твоего возвращения. В чуме собаки особые — оленей пасти обучены. А как тетка приедет, нарочным Егора Ефремовича за тобою пришлю. Он и отведет тебя в чум — дорогу знает».

Предложение председателя было неожиданным, как снег на голову, и несло романтику странствий. Десять дней Василек высидел в избе, поджидая тетку. Об учебе напоминали школьные товарищи, приходившие в субботу на выходной.